Река моей юности

Улица Покровская, южная часть г.Юрьевца, 1901 г. фото Л.Веснин
Улица Покровская, южная часть г.Юрьевца, 1901 г. фото Л.Веснин

В далекие годы моего раннего детства и юности, прошедшие в Юрьевце, чудесном городке, растянувшемся почти на три версты вдоль Волги, река еще сохраняла свои изначальные естественные черты, не тронутые жесткой рукой цивилизации.

Все на Волге было прекрасно: и чистая, прозрачная вода, которую мы, мальчишки, пили прямо из реки, улегшись животами на бревна плотов, и разогретые жаром солнца, промытые полой водой пески отмелей, заросли ивняка и краснотала…

Так великолепно было лоно Волги, так живописны были ее берега, носившие еще, казалось, следы искусства великих живописцев — Поленова, Левитана, луховчан братьев-академиков Чернецовых, посещавших эти места ради их изумительной красоты. Сам город, не угнетавший, а органично дополнявший природу, состоял всего из трех улиц — Большой или Георгиевской — по имени князя Юрия, основателя города, Малой и Подгорной, да разбросанных в беспорядке по склонам гор деревянных домиков, слобод Пятницкой, Ежихи, Троицкой…

А на лесном берегу, на границе пойменных лугов и рощ с древними дубами в два обхвата, на берегу Кривого озера располагался Кривоезерский монастырь — памятник зодчества XVI—XVII веков с живописью царского изографа Корнилия Уланова. Теперь все это похоронено, затоплено водохранилищем Горьковской ГЭС.

Мимо гостиницы и братского корпуса келий монастыря, мимо Асафовых песчаных бугров проходил тракт на Ковернино и Ильино-Заборское в глухие дебри раскольничьего края к истокам таинственного Корженца, к озеру Светлояру, к легендарному Китеж-граду.

С высоких юрьевецких гор взгляду открывалась необозримая даль заволжских лесов: верст за сорок—пятьдесят были видны на востоке белые крапинки храмов.

Против Юрьевца, с левого берега, Волга принимала два, притока — Унжу, судоходную реку с истоком в северной части Костромской области и Немду — сплавную реку, берущую начало в дебрях Галичского лесного массива. Реки эти текли, принимая бесчисленное количество малых притоков по лесным трущобам Кадыя, не тронутым индустриализацией, и потому воды их были идеально чисты. Только вода Унжи отличалась от волжской цветом, была чуть голубоватой.

Так было: Волга жила своей естественной, природой установленной жизнью, а человек утверждал свое бытие, опираясь на жизнь реки.

Зимой в морозы, доходившие до сорока градусов, Волга под покровом метрового льда, укутанная обильными снегами, заносившими избы под самые застрехи, была пустынна. Только там, где в нее впадала Унжа, виднелись десятки вешек, обозначивших места лунок, вырубленных во льду для ловли налима. Волга зимой была пустынна, и жизнь в городе замирала.

Но во второй половине марта возникала жизнь в прибрежной полосе реки. Горожане набивали погреба волжским льдом, откалывая ледовые «кабаны» — глыбы льда весом до тридцати пудов и перемещая их конной тягой к погребам. Это было самое начало весны — пробуждение Волги от зимнего сна.

В это время появлялись на Волге закраины — первые признаки полой воды. Обильные ее потоки сбегали из оврагов в Волгу. Обычно около 15 апреля начинались первые подвижки льда. Их ждали напряженно, нетерпеливо. На лавочках, выходящих на Волгу переулков, в прибрежных бульварах сидели и толпились горожане, а мальчишки стаями, как воробьи, бегали близ воды, швыряя черепки посуды, — «пекли блины». Но вот раздавался крик «Пошел, пошел!», «Идет!» — и сотни глаз впивались в плоскую ледовую громаду, которая чуть заметно начинала, двигаться к югу, то останавливаясь, то убыстряя ход. В этом движении чувствовалось нечто величественное.

Ледоходы на Волге проходили по-разному. В иные годы бурно, грандиозно, с заторами, прорывами и наводнениями, сносившими целые деревни. Особенно драматичным был ледоход 1922 года, когда в горловине Волги у исторического острова Мамшина, близ Юрьевца, создался крупный ледовый затор.

Помню, как в том году после прорыва затора, лед повалил беспорядочными массами и Волга, подпираемая с левого берега Унжей, нагромоздив на городском берегу горы льда, с треском и грохотом разломала большую пассажирскую пристань.

Ледоход на Волге длился не более десяти дней, и за это время Волга и Унжа разливались все шире, затопляя пойменные луга и деревни, древние дубовые монастырские рощи левобережья.

Дни после окончания ледохода были торжественны и праздничны, а сама Волга, заполнившая всю данную ей природой долину, текла спокойно и величественно. Для мальчишек это была веселая, счастливая пора, совпадавшая обычно с большими праздниками, когда всем разрешалось звонить на всех двенадцати колокольнях города с девяти утра до трех дня. Занятий в школе не было целую неделю, мы собирались стаями и целые дни лазали по колокольням. Особым почетом у нас пользовалась пятиярусная колокольня Входо-Иерусалимского собора, самая высокая колокольня Поволжья. Она стоит, покосившись в сторону Волги, до сих пор.

Юрьевец, Волга, 1901 год, пейзаж, колокольня, архитектура
г.Юрьевец. Входоиерусалимский соб., Успенский соб. (Входоиерусалимский собор новый) и колокольня. Общий вид с запада. Фотограф Леонид Веснин. 1901 год.

Через узкий проем входили мы на каменные ступени темной лестницы и шли по ней, держась за шероховатые холодные стены, пока не показывался свет из окон первого яруса, дальше были деревянные лестницы, было светло и шумно от хлопанья крыльев и крика множества птиц. Наконец — так называемый ярус звона с огромным «большим» колоколом, подвешенным на металлических толстых скобах к тяжелым дубовым балкам.
Город лежал внизу под нами, и далеко на восток в леса Заволжья уходил разлив голубой Волги с нестерпимо ярким блеском воды. Мы подходили к перилам и завороженно смотрели в эту чарующую, уходящую в бесконечность голубую даль…

А потом начинали звонить, и каждому хотелось первому ударить в большой тысячепудовый колокол, покрытый снаружи бахромой тонкой затейливой вязи славянского письма. Звонить в большой колокол было нелегко. Его язык, подвешенный на воловьих жилах, был тяжел и раскачивался канатом, привязанным к доске, расположенной наклонно над полом. Надо было долго прыгать на доске в такт качанию языка, чтобы наконец «било» коснулось колокола и раздалось торжественное, элегическое гудение.

По окончании ледохода из глубоких Унженских лесов начинался сплав леса. Строевой лес хвойных пород и лиственницы с диаметром в комле до полуметра гнали плотами по двенадцать — двадцать бревен, связанных поперечными жерлами с помощью ВИЧ — тонких елочек — подроста. Плоты связывались в «щуки» — караваны штук по 10—12 и двигались по течению самоходом, без буксировки. Управлялись такие колонны плотов здоровенными макарьевскими и кологривскими мужиками с помощью громадных весел, лежавших на «бабайках» концевых плотов.

Выбегая из Унжи в Волгу, плоты частично буксировались на бичевник города, где после спада воды перерабатывались на шпалы и тес. Много плотов справлялось по Волге.

Гусяна
Гусяна

В полую воду из Унжи выплывали огромные плоскодонные баржи — гусяны, груженные дровами, и красивые, высокобортные баржи-беляны со свежеспиленным тесом. Все это лесное богатство, вывозимое с верховьев Унжи, Неи, Черного Луха, Шомохты лошадьми, готовилось для отправки на пойменных землях с помощью пилы и топора, снималось полой водой и перемещалось к месту назначения силами природы, без пара и электричества. Это была экономичная и чистая система природопользования.

После спада полой воды начиналась жизнь на пойменных лугах Волги. Удобренные илом луга давали буйный рост травам, и в июне—июле за версты слышался аромат цветущих лугов, а под Петров день уже начинался покос. На лугах вставали большие, ладно сметанные стога душистого, цветистого сена, по зимнему первопутку вывозимого в деревни или на городской базар. Вспоминаются эти обильные базары — по четвергам, когда возы сена стояли сплошной стеной от соборной площади до верхнего конца города на расстоянии почти двух верст.

Богатства Волги, казалось, были неисчерпаемы. В январе-феврале налима продавали на базарах рогожными кулями. Летом шел лещ, судак, и даже мерная, длиной около аршина, стерлядь.

Осенью из нижнего Поволжья завозили баржами фрукты. Горы черноярских арбузов, ящики яблок — антоновки, аниса, боровинки громоздились на Юрьевецкой набережной и раскупались нарасхват. В сентябре из лесов Заволжья крестьяне везли брусену (бруснику) и клюкву возами и продавали только ведрами.

Так одаривала волжская земля человека, пока он не наступил на нее тяжелой пятой технического «прогресса».

Волга всегда служила удобным, дешевым путем для перевозки грузов. С тех пор, как взамен бурлачеству появились пароходы и теплоходы, на Волге возникло мощное грузовое судоходство. Зерно и мука были основным предметом вывоза из Нижнего Поволжья в северные области страны. Хлебная торговля Волги были в руках миллионеров Башкирова и Бугрова — людей высокой инициативы и таланта. Недаром М. Горький был близко знаком с Бугровым и посвятил ему один из своих прекрасных рассказов. Эти два человека владели крупным сухогрузным и буксирным флотом.

В конце XIX в начале XX века по инициативе русского инженера В. Г. Шухова по Волге начался транспорт нефти с Каспия в нефтеналивных судах. Значение Волги еще более возросло.

Первый пассажирский пароход на Волге, общества «Самолет», 1856 год
Первый пассажирский пароход на Волге, общества «Самолет», 1856 год

Пассажирское судоходство на Волге до 1917 года было развито широко и держалось акционерными фирмами «Самолет», «Русь». «Общество на Волге», «Кавказ», «Меркурий». Кроме того, вверх по реке от Нижнего Новгорода до Юрьевца и далее по Ушке до Макарьева, а в полую воду — до Кологрива, бегали пароходики фирмы «Крепыш» — маленькие одноэтажные суда неглубокой осадки, легко преодолевавшие мелководье. Веселые случаи были на Унже: идет, шлепая плицами по воде, такой пароходик, а через Унжу неспешно бредет стадо коров. Что делать? Останавливается пароходик, капитан подает гудки, а коровам хоть бы что. Ну, приходится ждать пароходу!

Гудки пароходов ради удобства пассажиров были разного тона и высоты. «Самолетские» пароходы гудели низким, басовым тоном, «русинские» имели гудки высокого двухтонного звучания. Было далеко, за километры, слышно, какой пароход приближается к пристани.

И цвет пароходов был различен: «самолетские» — светло-розовые и на трубе имели яркую красную полосу; «русинские» окрашивались в бледно-розовый цвет. Пароходы «Общество на Волге» были яркого белого цвета и гудели мелодично, очень высоким тоном.

Лоция Волги была разработана очень тщательно, и, несмотря на перекаты, отмели и узкие места судового хода, аварий не было.

Крючник

У пристани на набережной всегда высились груды товаров, аккуратно укрытые серым брезентовым пологом. Разгрузку и погрузку проводили «крючники». На их спинах закреплены «подушки». На них помещался груз, который человек поддерживал особым крюком. Сноровка и физическая сила этих людей поражала. Опытный «крючник» один выносил с парохода пианино.

При погрузке серых шпал на барже знаменитый юрьевецкий крючник Пашка на правом плече переносил три шпалы.

На набережной Волги, близ пристаней каждого пароходства, располагалось по нескольку деревянных лавочек-ларьков, торговавших расхожими товарами — хлебом, баранками, сахаром, табаком. Особенно много было любимого лакомства волгарей — соленой и копченой воблы — тарани.

Многие жители города, сел и деревень близ реки имели собственные лодки для поездки на рыбную ловлю, в заволжские рощи по грибы; а иногда и в далекие концы. В годы революции на лодках ездили за хлебом в низовья Волги за сотни километров.

В поволжских деревнях жили и работали большие мастера по строительству лодок разных размеров и типов. Строили плоскодонные объемистые дощаники, громадные многовесельные завозни, изящные чайки и легкие катера. Это было исконное, древнее судостроительное искусство. Но больше всего были распространены на Волге легкие лодки, основу которых составлял выдолбленный и разведенный над огнем ствол осины или липы. Такие лодки называли ботинками или ботырями, они очень подвижны и легки на ходу. До сего времени их можно встретить в глухих местах Керженца и Ветлуги.

Завозня на Волге в г.Юрьевце
Завозня на Волге в г.Юрьевце, фото А.В.Цареградский

Волга издавна была хранительницей русского народного искусства. Традиции зодчества, фресковой и иконной живописи, деревянной и каменной скульптур столетиями сохранялись в храмах и гражданских сооружениях.

Можно не говорить о крупных городах, но и в малых древних очагах культуры на Волге — Городце, Юрьевце, Пучеже, Балахне, Решме, Мячево пустыни — хранились бесценные образы древнего искусства, в тридцатые годы уничтоженные безжалостной рукой врагов отечественной культуры.

Размышляя об истории Волги дореволюционного периода, невольно удивляешься той гармонии и совершенству, которыми были пронизаны отношения между двумя великими природными силами — Волгой и человеком.

И вместе с тем приходится возмущаться беспечностью и бездумностью нашей, разрушающей эту великую гармонию.

В. ЧЕРКАССКИЙ, доктор технических наук, профессор Ивановского энергоинститута. Газета «Рабочий край» от 5 октября 1989 года.

Поделитесь c друзьями

Напишите свой комментарий